| |
Александр Барсуков
Германия
ОБЩАГА. Алфавит.
Немецкие власти в порыве непонятного великодушия предложили мне на год чиновничье место в своем социальном ведомстве. Теперь я с утра сидел в кабинете огромной общаги для переселенцев на полтысячи мест, а потом полдня таскался с подопечными по немецким учреждениям. Моя трехмесячная отсидка в Крефельде почти забылась, инстанции меня пол-ностью реабилитировали и даже находили в отбытой судимости и неполной моей вменяемости какой-то положительный соци-альный контекст.
«Чем вы занимались в Казахстане?» – спросил я симпа-тичного сорокалетнего немецкого переселенца, заглянувшего по делу ко мне в кабинет и внимательно разглядывающего меня со своего посетительского места. «А чем ты занимался в Ленин-граде?» – спрашивал его взгляд, но к тому времени я уже сделался бывалым чиновником и научился внушительной сдер-жанности.
Через четверть часа, однако, наш разговор вполне выбрался за официальные рамки. Мой собеседник, как выяснилось, стро-ил электростанции и кочевал по республике вместе со своими рабочими, техникой и домиками-бытовками. Постепенно мы добрались даже до красот казахской степи, и тут я упомянул степи востока Крыма с кучно разбросанными там и сям кустарниками дикого шиповника и крупной бирюзового пера птицей, называемой местными жителями гусаром. Небольшой добротный военный городок, в часе езды на автобусе от самой Керчи. Когда-то давно я прожил там около полугода.
- ...И самолеты... – продолжил я. – «Банда Чернореза».
- Это к нам... – ответил собеседник, не задумываясь.
- Что? – не понял я.
Полк тяжелых бомбардировщиков возил, как рассказы-вают, во время оно ничем внешне не примечательные заряды на полигон у Семипалатинска. Там заряды с большой высоты отпускали, а затем, как говорится, «рвали когти». Внизу воз-никал атомный взрыв, и специальные службы отслеживали на помещенных в бункерах самописцах его параметры. Полковник по фамилии Чернорез был якобы командиром этого авиаполка, и «вражьи голоса» поминали его имя к месту и не к месту.
Я вспоминаю Керчь совсем иначе. Достаточно пройти не-много в гору и почувствовать характерное напряжение ступней и голеностопных суставов, и воспоминание приходит само собой.
«Скелки» – этим этимологически невнятным словом назы-вали каменоломни. Не керченские, исхоженные бесчисленными курортниками и перемазанные копотью свечей и факелов, с характерным запахом многолетнего человеческого присутствия, вскриками зажимаемых в темноте дамочек, нет... наши «скелки» находились в закрытой зоне, в черте военного городка, многие годы бывшего абсолютно засекреченным и строго охраняемым объектом. Дамочки в наших скелках не визжали.
Раз в год кто-нибудь из подростков непременно терялся в пещерах. Солдат и курсантов части поднимали по тревоге на поиски, и оживленные неожиданным развлечением «срочники», вооруженные мощными армейскими фонарями, пару дней обшаривали пещеры, подкрепляемые сухим пайком и доброй армейской шуткой.
Подростка находили, расходы списывали на помощь граж-данскому населению, и спокойная жизнь быстро восста-навливалась. Но долго еще и виновника происшествия, и его спасителей можно было узнать издали по характерной, «из скелок», походке: неуверенный, нащупывающий упор на пятку в шаге и высокий, по крутой дуге, перенос оставшейся сзади ступни с тем, чтобы снова, нащупывая, приземлить ее спереди снова на пятку.
Особенно нехороши были «лунки». В некоторых местах своды пещер так близко подходили к поверхности земли, что в один прекрасный день пласт пропитанной дождями породы обрывался со свода, почва на поверхности проседала, а то и разом вдруг проваливалась в глубь пещеры. Возникала «лунка». Новые лунки выглядели неопрятно, даже опасно. Новых лунок боялись, и по поверхности над пещерами отваживались разгу-ливать только самые сорви-головы. Рассказывали сомнитель-ные истории о провалившихся на дно сорокаметровых шахт без входов и выходов и выбравшихся затем – через пять лет – наверх по ступенькам, выцарапанным в отвесных стенах перочинным ножом. Рассказчики так увлекались, что без стеснения называли имена героев, а слушатели, в свою очередь, почти верили россказням и уж во всяком случае не стеснялись пересказать их своим знакомым и родственникам.
Героическое не обязательно следует инспирировать центра-лизованно, героическое живет и, наверное, всегда будет жить в фольклоре...
Я отряхнулся... и снова оказался в моем кабинете в общаге. В послеобеденные часы мне вменялось в обязанность помогать родителям адаптировать их малолетних детей к немецкой школе.
...В дверях меня остановил Наум Блюм, беженец из Бер-дичева, шустрый семидесятилетний дядька с не сходящей с лица радостной, почти детской улыбкой.
- А я решил взяться за грамматику! – задорно сообщил Блюм.
- Достойно... – ответил я, давая ему пройти.
- Начал с азов! – не унимался Блюм, трогая меня за рукав. – Уселся за стол, обложился тетрадками, вставил учебную кас-сету, знаете... И – первая буква: «А-а-а-а...»
«... на!» – подумал я про себя нетерпеливо.
- Сидел целый день, пока не выучил весь алфавит...
Я всё кивал...
- Няма! – вдруг окликнул Блюма знакомый. – Ты не видел, в какую сторону пошли эти... коньки?..
- Не «коньки», а Конькó... – степенно поправил Няма. И добавил, уже для меня, поясняя: – Фамилия такая... украинская. Не склоняется...
Мысли были далеко... Я очень люблю свой свадебный пиджак, от второго брака... Он не ровного тона, как следовало бы ожидать, а светло-серый в крупную неяркую синюю клетку.
Для этого бракосочетания, происходившего еще более скомканно, чем первое, я не стал ничего шить на заказ, – как тогда было еще принято – а просто купил готовое. Пиджак был куплен на северо-восточной окраине города, на Ржевке... это там, где второй аэропорт, – тот, что принимает вертолеты и «кукурузники» АН-2, – в универмаге с остроумным названием «Ржевский». Анекдоты про поручика Ржевского были тогда в большом ходу, что сообщило покупке, впрямую относящейся к браку, некую щекотливость. Сказать, что брак мой вершился на небесах или что пиджак был предельного качества, было бы преувеличением. «И тут встает поручик Ржевский и говорит...» Так или иначе, ткань рыхлая, крупно переплетенная и приятная на ощупь. Шерсти мало. Вопрос, собственно, так и не стоял – мол, даешь чистую шерсть.
Бракосочетание происходило душным августом. В это время дамские каблуки оставляют в асфальте тротуара глубокие и неромантические вмятины-дыры. Смотришь издали – легкая, грациозная и манящая походка. Летит, плывет, волосы развеваются... Диана, да и только.
Но вглядишься, сощуришься – и чувствуешь: что-то не то. Угадываются натянутость и вымученность в лице... А просто каблуки застревают, вязнут в асфальте. И она, вся в стереотипе чаровницы-покорительницы, героически, всей мощью нацио-нального характера сражается за цельность образа, напрягает, бедненькая, до боли, до не-могу лодыжки и икры и рвет, рвет из асфальта проклятые увязающие каблуки. И вглядывается, не отрываясь, тебе в глаза – с надеждой, с сомнением... «У нас всё хорошо?»
В носу начинает щипать от умиления и нежности, и хочется и обнять, и подхватить, и прижать... И смех тут же разбирает – ну сняла бы туфли, дурочка... Босиком. Лето ведь... «Кто сказал, что мы плохо жили?..»
И еще подследники... Слово... срамное. «Погоди, забегу в «Галантерею», куплю новые подследники...» Давай-давай... Только не подгузники...
А их мы шили – швом внутрь! – сотнями, изводя сотни же метров дефицитной марли, стирали мылом «Детское», гладили... Непросто давались дети... не то что нынче. Хорошо, когда ему уже год – ходит на своих ногах, бормочет что-то... И уже можно с ним и в гости, и просто втроем по улице, по парку ли – прогуляться. Хорошо!..
Няма стоит на улице перед окнами моего кабинета, улыбается и помахивает мне ручкой... Пока я тут ...грежу. Рабочее время. Германия. Европа. |
