ПЕРЕМЕННЫЕ ПРОСТРАНСТВА И ВРЕМЕНИ
Я забываю имена,
ведь имена - всего лишь знаки
вдоль троп, взбирающихся на
вершину памяти. Во мраке
любовей, выжженных дотла,
они - астральные тела,
и в их незримом зодиаке
сориентироваться мне
всё невозможней; пыль желаний -
сквозь амальгаму встречных дней
сочась - всё злей и донжуанней
возводит в степень ноль обзор.
Мне в спину дышит Командор;
но я всё ближе к донне Анне,
переходящей в донну Икс.
Что имя? Лишь координата,
в которой проступает лик с
чертами всех, кого когда-то
любил… Живут их голоса,
но тем грустнее их глаза,
чем дальше нас листают даты...
***
...где мелькание лиц - торопливых и чинно-неспешных,
и весёлых, и грустных, и неповторимо иных,
ты вбираешь в себя мимолётности встреч неизбежных;
так в песок проникает безумие струй дождевых.
Но однажды поблекнут, прозрачными сделавшись, краски,
растекутся из глаз и улыбок, поступков и слов,
и тогда ты (увидев повсюду безликие маски,
потому что ты исподволь это увидеть готов)
съедешь с глузда, сорвёшься с катушек, теряя остатки
здравомыслия, ринешься к ним, занесёшь свой кулак -
будешь бить и орать, и топтать неживые облатки
рассекреченных сущностей, зло источающих мрак...
А когда тебя скрутят, зажмут, надают по сусалам,
из неведомых далей приидет к тебе режиссёр:
«Слишком в роль ты вошёл,- скажет грозно. - Проспись для начала
и не трожь реквизит, коли сам - никудышний актёр…» -
и при этих словах он с тебя добродетели маску
без усилия снимет, смеясь, и пошлёт тебя прочь...
И со сцены - как парусник, враз потерявший оснастку -
ты сойдёшь, и на улицу выбравшись, двинешься в ночь:
сквозь мелькание лиц - торопливых и чинно-неспешных,
и весёлых, и грустных, и неповторимо иных
растворяя себя в мимолётности встреч неизбежных,
как магнитное поле, как время, живущее в них -
до черты, где поблекнут, сползут, переменятся краски,
растекутся из глаз и улыбок, поступков и слов,
и тогда ты увидишь под масками новые маски,
потому что к иному ты даже теперь не готов...
СТАРШИНА ЛУНЫ
Старшина Карачкин в космос полетел:
оклемался в невесомости - и двинул на Луну,
потому как подполковник, что пришёл в особотдел,
своим моральным кодексом замучил старшину.
Чтобы не зависеть от внезапных бед,
он взял канистру спирта, да колбаски полкило,
да хранившийся в каптёрке полковой велосипед
(так просто, ради хохмы, подполковнику назло);
прибыв на стоянку лётную свою,
в секретный аппарат с тяжёлым сердцем погрузясь,
взлетел, оставив Родину, начальство и семью:
врубил форсаж и тронулся, у бога не спросясь.
И почти тверёзый, сидя на Луне,
иностранцам в телескопы строит страшное лицо.
А в Европе и в Америке сенсация: "К войне
Россия изготовилась - берёт весь мир в кольцо..."
В панике российский генералитет -
экспедицию готовят, чтоб нахала возвратить.
И что с ним дальше делать? Дать по харе тет-а-тет?
Иль орденом - чтоб не было скандала - наградить?
Ах ты, мама-Русь, бездомная тоска!
Лежит он прямо в кратере с канистрой на груди;
стучат его мгновения, как пули у виска...
Что кинул он в краю родном? И что там, впереди?
Ах ты, мама-Русь, зелёная печаль!
Не умеешь ты беречь своих отважных сыновей!
На белой скатерти Луны, затмив собою даль,
лежит он в званье старшины, и нет его главней;
сам себе Колумб, Ермак и Магеллан,
взирает он на Землю - муравьиную семью,
сапогами окунаясь в безвоздушный океан,
руками обнимая Веселенную свою...
ПОТОМУ ЧТО ЖИЗНЬ -
это куда сложнее, но чересчур стара
привычка давать названия и рисовать картинки;
я - лишь недолгий звук; любимая и сестра,
зачем ты меня придумала, девочка-невидимка?
Девочка-невредимка, я никому и всем
раздаривался поспешно, боясь, что вот-вот погаснет
светлая эта нить, которая низачем,
нисколько и никому. Потому что она - лишь страсть; нет,
это куда сложней, но взгляд, обращённый внутрь,
он вечно себе находит, бог весть по каким законам,
точку перетекания утлых похмельных утр
в серебряный лёт снежинок, вращающий нас со стоном
сквозь нетерпенье дней и кажущийся разлад
друг с другом, с собой самими; под звёздами злого быта,
боже мой, сколько нужно сил, чтоб подняться над
попыткой понять и просто сказать, что вконец разбито
крохотное устройство, глупый шальной мотор,
которому с каждым годом всё более не хватает
грусти для расставаний: я всё ищу твой взор
во взглядах, доступных меньше, чем звёздных дождей вода; нет,
это куда сложнее, но в никаком году,
когда на твои ладони ветра опадут спокойно,
отзвуком неотступным вновь я к тебе приду:
зачем я тебя придумал немыслимою такой?.. Но
это куда сложнее...
ДОРОГОЙ ПРАХА
Столько судеб проходит мимо...
Лишь немногих коснувшись вскользь,
ухожу от былых любимых,
не любивших меня всерьёз;
оставляю своих вчерашних,
по крупицам теряю их
среди мелких забот всегдашних,
среди вечных невзгод своих,
убегаю тропою длинной,
от усталости чуть живой...
На ладони так много линий,
только нет ни одной прямой;
и выносит меня кривая
кочевая судьба моя,
в разноликое проникая,
неизвестность в себе тая.
Налетают ветра шальные,
с неба звёздные льют дожди,
вереницей миры чужие
открываются впереди.
Я мучительно забываю
тех, что помнят и ждут меня…
Но всё ближе столетий стая
и надмирные зеленя...
О движение, злая сила!
О сомнение, добрый гость!
Что дорога мне подарила?
Рифм лишь горсть... |
