|
В Л А Д И М И Р А В Ц Е Н, Германия
ТАК ВОТ ПОЧЕМУ…
Я родился и вырос в горняцком городе, но в шахте побывал лишь однажды благодаря женщине, точнее, молодой красивой девушке, которая спустилась под землю… благодаря мне.
?!
Сейчас поясню.
Итак, она звалась Оксана. В конце семидесятых прошлого века мы вместе стажировались на Донецком областном радио. Родом Оксана из Черновцов, училась журналистике в Киеве, в наши края попала впервые. За несколько дней до окончания практики застаю её плачущей в коридоре радиокомитета.
– Попросилась у главреда в шахту, а он: «Забудь! Женщин из-под земли вывели, пускают одних медсестёр!» Быть в Донбассе и не увидеть шахту – меня дома папа засмеё-ё-ёт, – бедкалась Оксана.
Чтобы унять непереносимые девичьи слёзы, а также в пику её насмешнику-папе, я вызываюсь ей помочь, тем более что и сам давно хочу побывать в шахте. Придумываю, как мне кажется, хитроумный план, первый пункт которого – Наташа, редакторша шахтной многотиражки, интеллектуалка и матерщинница. Обнимаемся, челомкаемся.
– Ты под землёй хоть раз была? – спрашиваю.
– Не-а.
– А хочешь?
– Хотеть не вредно!
Излагаю Наташе второй пункт своего плана, она скептически кривится, но я всё же иду в партком. За столом – какой-то мрачный, исподлобный тип.
– Здравствуйте, – говорю, – Петр Иванович, я корреспондент Донецкого областного радио, хотим ко Дню шахтёра сделать необычный репортаж «Шахта глазами женщин», помогите, пожалуйста, с допуском вашей Наташе и нашей…
– Глазами кого?! – вскидывается парторг и теребит на шее галстук. – Глазами… Взгляните туда!
Ничего не понимая, подхожу к парторговскому выходящему в шахтный двор окну и вижу совершенно фантастическую для тех времён картину: демонстрацию протеста. Причём сплошь женскую! В обращённых к стене админкорпуса бабьих глазах – тяжёлая безнадёга…
Здесь необходимо сделать отступление.
В те времена многие глеи (так в наших краях называют терриконы) привычно дымились. Угольная пыль и частицы серы, попадающие вместе с породой в отвалы, в какой-то момент под лучами солнца воспламенялись и горели негасимо долгие годы. Детворой мы беспечно лазили по таким терриконам. Сами по себе тлеющие очаги были не опасны – их жар и вонь держали нас на почтительном расстоянии. Засада таилась в другом: огонь вылизывал своими языками невидимые глазу подземные ниши. Случалось, что блукавшие по террикону в поисках угля и дров люди проваливались в безобидных с виду местах под землю и навсегда исчезали с её лица… Мы, естественно, считали подобные россказни родительскими страшилками, и, если не зажарились заживо, то, думаю, не обошлось тут без наших ангелов-хранителей, хорошо знавших своё дело… Уже будучи взрослым, я благодаря случаю осознал, насколько могут быть опасны горящие глеи. Незадолго до описываемого мной визита на шахту трудился я бок о бок с молодым врачом-психиатром на экологическом субботнике по озеленению погасшего террикона. Кряхтя и хекая, долбили мы ломами и лопатами ямы в многолетней слежавшейся породе, а потом засыпали корни кривеньких саженцев акации обильным чернозёмом. Практика показала, что хилые эти уродцы на удивление хорошо приживались и с годами вымахивали в могучие дерева, превращая бурые, безжизненные отвалы в некое подобие поросших лесом гор. Причина в месте, где проходил субботник, или в свежепережитом доктором потрясении, но во время очередной передышки он поведал мне леденящую душу историю, с которой как врач вплотную соприкоснулся. В глубине глея одной из областных шахт выгорела огромная, незаметная глазу лакуна. Как-то ночью случился сильный ливень, и через возникшую промоину в тысячеградусное чрево хлынула вода. Образовалась паровая бомба, раздался мощный взрыв, и огненная субстанция, выглядевшая особо устрашающе на фоне ночного неба, поднялась в воздух, а затем обрушилась на прилепившиеся внизу халупы, засыпая и поджигая их. Под терриконами в ветхих мазанках издавна селились самозастройщики. В народе эти посёлки именовали «шанхаями» и даже днём туда предпочитали без крайней надобы не соваться из-за обилия в них всякого рода урок, самогонщиков и определённого сорта девиц. Не лучшая, конечно, часть человечества, но, разумеется, и не заслужившая постигшей её участи. Сонные, до смерти перепуганные люди решили, что началась ядерная война, так что потом в больницы поступали пострадавшие не только с ожогами, но и с «атомными психозами». Доктор утверждал, что ожогами и психозами дело не ограничилось – были человеческие жертвы, о чём в наших газетах тогда, разумеется, не писали, но «вражьи голоса», якобы, не преминули сообщить.
История с взорвавшимся терриконом имела продолжение, о котором я по закону неслучайных случайностей неожиданно узнал… в кабинете парторга. На мой вопрос, что собрало во дворе этих женщин, он, видать, наболело, разоткровенничался. То ли, чтобы не портить славу «самого красивого в мире промышленного города» (такой титул в 1970 году ЮНЕСКО присвоило Донецку), то ли и впрямь «милосердие иногда стучится в их сердца», но после вышеупомянутого взрыва наверху решили искоренить «шанхаи». Было приказано срочно переселить оттуда жильцов в благоустроенные квартиры, для чего… потеснить стоящих на очереди шахтёров! Проклятый квартирный вопрос и вызвал к жизни тот самый наблюдаемый мною из парторговского окна «бабий бунт». Мужья бунтовщиц, которые будут стучать касками на площадях страны лет через 15, тогда об открытом протесте помыслить не смели.
Я сказал, что глубоко сочувствую ограбленным шахтёрам и ему, Петру Ивановичу, вынужденному вместе с руководством шахты всё это расхлёбывать, и что было бы справедливей оставить шахтёрам пОтом и кровью заработанные квартиры, а «шанхайщикам», к их вящей радости, отдать общежития и бараки работяг, в которых те сплошь и рядом ещё ютились.
В ответ хозяин кабинета только махнул рукой...
Понимая, что оказался в ненужное время в ненужном месте, я извинился за свою затею и направился к двери. Вдогонку раздалось:
– Ладно! Берите своих журналисток и завтра к концу первой смены – в нарядную. Я распоряжусь.
Назавтра, соответственно экипированные, мы в сопровождении чумазого, не успевшего смыть с лица угольную пыль заместителя главного инженера по технике безопасности спускались в шахту.
Подземелье встречает весьма прохладно: при выходе из клети за шиворот нежданно льётся ледяная вода. Я охаю, Оксана визжит, Наташа матерится, наш провожатый ехидно ухмыляется. Он зол на нас и не скрывает этого: отработал своё, поднялся на поверхность, а его из-за каких-то писак завернули обратно – мало что не отдохнул, так ещё и примета плохая… Но с нами Оксана! Пока мы шли по штреку, она своими «что», «зачем» и «почему» в считанные минуты растопила сердечный лёд нашего «Вергилия», и вот он уже охотно, даже с удовольствием отвечает на её вопросы. Неожиданно провожатый становится на карачки и устремляется в жутко узкий и низкий лаз. Наташа просачивается следом. Пышнотелая Оксана оказывается между нею и мной. Облачённый в спецовку внушительных размеров Оксанин зад будит во мне
весьма сильное чувство… Чувство страха. Я боюсь, что киевлянка банально застрянет в лаве. «Так вот почему их не пускают в шахту!» – осеняет меня. Успокаиваюсь, лишь когда мы попадаем в более просторную нишу, но тут же выясняется, что расслабляться мне рано. Увидев, как шахтёр, лёжа на боку, что-то долбит у себя над головой отбойным молотком, Оксана адресует заместителю главного инженера по ТБ своё очередное «что это?» Тот поясняет, что рабочий сбивает в выработке так называемую ложную кровлю, которая, если её не убрать, может в любой момент обвалиться и кого-нибудь придавить.
– Ой-й-й, а можно мне? – с дьявольской нежностью в голосе произносит девушка.
К моему изумлению ответственный за безопасность труда в нарушение своих же строжайших инструкций разрешает Оксане поработать отбойником. «Так вот почему их не пускают в шахту!» – успеваю опять подумать, прежде чем здоровенный шмат породы шлёпается в опасной близости от пришедшей в дикий восторг практикантки…
Ползём дальше и вскоре оказываемся в забое, где глохнем от грохота комбайна, который, впрочем, тут же смолкает.
– Напруга щезла, – комментирует ситуацию молодой лукавый голос.
И он же – без паузы:
– Девушка, девушка, у вас портянка из сапога выбилась!
– Ну и что? – нелюбезно вопрошает Наташа, к которой обращено замечание.
– Замуж не выйдете, вот что! Примета такая.
– Брешет ваша примета! Я замужем.
– А у тебя красавица, как насчёт мужа? – переключается на Оксану бригадный балагур.
– Я студентка... – не совсем по теме отвечает она.
– Одно другому не мешает! А звать?
– Оксана.
– Выходи за меня, Оксана! Не пожалеешь.
– Ещё как пожалеешь! – вступает пожилой голос. – У шахтёров денег куча, а жёны не… ласканы. Тут намантулятся – дома не до них.
– Это тебе, Семёныч, не до них, а у нас с Ксюхой всё будет хоккей!
По забою гуляет смех, на свет извлекаются термоса с чаем, тормозки, которыми нас щедро угощают. Возникает внеплановый обстоятельный «перекур». «Так вот почему их не пускают в шахту!» – снова приходит мне на ум. Взбудораженные парни наперебой отпускают комплименты Оксане, что явно не нравится «Вергилию». Он резко встаёт и увлекает своих подопечных в такой же, как прежде, тесный лаз.
За спиной грохочет комбайн – исчезнувшее напряжение мгновенно нашлось...
Карабкаемся куда-то вверх – тяжело и долго. Метров через триста Оксана заявляет:
– Ой! А я потеряла… как его... Респиратор?
– !!! – комментирует это сообщение не на шутку переполошившийся спец по ТБ. И объясняет трём свалившимся на его голову идиотам, что самоспасатель, который посеяла Оксана, предмет строгой отчётности, что, оставленный без надзора, он может со временем самовоспламениться, что выход на поверхность без этого предмета – ЧП, за которое ему кое-что оторвут, и что не зря у него было дурное предчувствие...
Я глубоко проникаюсь этим (сильно смягчённым в моём изложении) монологом и поскольку в ответе за то, что притащил в шахту непутёвую практикантку, а кроме того замыкаю группу, – с трудом разворачиваюсь и тащусь к месту недавних наших посиделок, где, как подозреваю, обнаружу Оксанину потерю. Мои подозрения подтвердились.
Ползти даже с одним самоспасателем на боку, не имея навыка, –удовольствие сомнительное. Что же тогда говорить о двух бьющих по рёбрам тяжеленных болванках?! К тому же из-за моей протеже я проделал на полкилометра пути наверх больше, чем остальные члены нашей экспедиции. У меня горят колени, саднят бока, по телу ручьями течёт пот, и я почему-то всё время бьюсь головой (благо на мне каска) о потолок лавы. «Так вот почему их не пускают в шахту!» – в который раз звучит во мне знакомая мысль.
Выбираюсь в откатный штрек. Здесь меня, взмыленного, поджидают мои попутчики... и пронизывающий насквозь ветер! Опасение схватить воспаление лёгких приходит ко мне вместе со страстным желанием поскорее выбраться наружу.
Выходим из бани на улицу, благодарим заместителя главного инженера по ТБ, который, смыв чумазость, оказался довольно молодым и весьма симпатичным парнем. Интересуюсь у него:
– А «куча денег» у шахтёров – это сколько?
– Да по-разному... Но в среднем – рублей пятьсот.
– Моя воля, – говорю, – я бы платил эти деньги только за то, что человек спускается в шахту, и два раза по столько – за работу.
Зам одобрительно кивает, Наташа хмыкает, а Оксана невпопад заливисто смеётся.
Впрочем, почему невпопад?
Она смеётся потому, что сбылась её мечта, что вот сейчас под землёй она обаяла целую бригаду шахтёров, что симпатичный «Вергилий» не сводит с неё влюблённых глаз, что на улице август и что ей, юной и прекрасной, двадцать лет.
Господи! Всего только двадцать.
|
