|
Светлана Фельде, Германия
НА КРАЮ ДЕРЕВНИ
После третьего курса я отправилась проходить практику в Красноярский край.
Ехать – трое суток. Мама с бабушкой приготовили мне обычный советско-постсоветский провиант - вареные яйца, жареная курица, картошка в «мундире», огурцы, помидоры, соль в баночке и заварку. Кипяток тогда в поездах давали бесплатно. Трое суток из Алма-Аты до Сибири летом, когда из окна поезда можно смотреть на леса, леса, леса, реки и озера, и степи, и горы – мечта романтика. Я была абсолютно счастлива.
Место практики - город Заозерный. Я остановилась у тети Нины с дядей Сережей. Дядя Сережа – брат моей бабушки. Тетя Нина – его жена. Их сын Саша не в ладах с супругой, поэтому вечерами подолгу пьет чай у родителей.
В свободное время Саша водит меня в лес по грибы и показывает, как выбивать кедровые орехи из шишек.
Александр Смирнов, редактор, спустя две недели отправил меня в умирающую деревню. Дескать, репортаж с места катастрофы.
Безумно жаль, что не сохранилось у меня ни одной вырезки газетной после той трехмесячной сибирской практики. Предполагаю, все мои опусы были слабыми и слащаво-юношескими, но ведь не в этом суть. Суть в том, что свидетельств – никаких. Не считая воспоминаний.
Название деревни выветрилось.
Редакционный водитель высадил меня на дороге. Километр пешочком, сообщил он. Дальше не поеду, а то не выберусь. Вечером заберу, копай материал. Чай попьешь у деда Матвея. Его дом на самом краю деревни – не заблудишься.
Лил дождь. Зонтик я оставила в редакции. Навстречу про грязи мне шла не менее грязная свинья. Алма-атинские босоножки тонули в противном месиве, я сняла их и пошла босиком. Под ногами чавкало. Дура, думала я, поперлась неизвестно куда, осталась бы дома - в молодежке...
Ни до этого, ни после этого умирающих деревень я не видела. Может, именно поэтому помнится до сих пор.
Первая изба не то, что покосилась. Она просто лежала на боку. На сгнивших ступеньках крыльца сидел кот-бомж. Чуть дальше – едва видны за высоченными кедрами и березами черные крыши. Пять или шесть крыш. Окна магазина и почты заколочены.
Пожилая доярка Мария работает в соседнем селе, домой возвращается поздно. Муж ее Дмитрий в том же селе – тракторист. Они привозят деду Матвею продукты.
Дождь угомонился. Грязь на ногах подсохла. Свинья медленно и задумчиво сопровождала меня. Вот и конец деревни. На лавке у избы сидит старик.
Деревянный самодельный стол внутри избы и два табурета. Самодельная кровать. Рукомойник и ведро под ним. Больше никакой мебели.
Когда-то Матвей день и ночь копался в огороде. Но уже лет десять там только бурьян и чертополох. Сквозь колючки и крапиву продирается Матвей к двум выжившим яблоням. Выбирает из упавших на землю яблок самые лучшие. Какие сушит сам, из каких Мария варенья наварит.
Прежде в хозяйстве у Матвея водились овцы, козы, куры, свиньи. Сопровождавшая меня – вовсе и не Матвеева. Приблудилась откуда-то лет пять назад. Так и живет. Зимой спит в избе, у порога. Ест картофельные очистки. Картошка у старика своя. В самом начале огорода Дмитрий отвоевал у чертополоха клочок земли и по весне сажает там для Матвея укроп и картошку. Ведер тридцать выходит. На зиму хватает. Много ли в восемьдесят съешь?
Нарвав пучок укропа, Матвей возвращается в избу. Кладет мне в тарелку три картофелины. Наливает в кружку чай. Пей, говорит, вода колодезная, вкусная. Вода и вправду вкусная. Хотя с подгнившего сруба уже сыплется в ведро труха.
Семь лет назад вся деревня подалась в центральную усадьбу. Остались только Матвей, Мария и Дмитрий. Жена Матвея спасла их от голода во время войны - подкармливала лепешками из лебеды и отрубей. Мария и Дмитрий собираются переехать в Красноярск к сыну. Зовут Матвея с собой. Но он не хочет. Здесь, в этой избе, прошла вся его жизнь. Только фундамент осел, и дом как бы врос в землю – больше ничего не изменилось. Когда остановились часы – Матвей не помнит.
Время перестало интересовать его.
Он больше не зависел от времени.
У него тут на погосте жена и два сына. Один утонул подростком в озере. Ногу судорогой свело. Не выплыл. Другого не вылечили от туберкулеза. Каждый день с ржавым ведром и тряпкой ходил Матвей на кладбище, протирал поблекшие любимые лица. И надеялся помереть раньше, чтобы успеть остаться рядом с ними. Раньше, чем все здесь станет пашней.
Матвей налил в миску картофельной воды из котелка, покрошил туда черствый хлеб, размешал ложкой. После еды вымыл посуду, поставил ее на полку. Потом задумчиво пошевелил губами, усмехнулся и отвернул клеенку на столе – там лежала тетрадь, исписанная наполовину.
Буквы были крупными, неровными. Старик писал карандашом, графит со временем стирался, текст терял четкость. Старик начал писать тогда, когда понял, что деревня может исчезнуть. Пройдутся бульдозерами, а потом новое поле засеют кукурузой или пшеницей. Старик точно знал, что так оно и будет, но ему хотелось, чтобы от деревни осталось хоть что-то. Он и тетрадь-то взял затем, чтобы описать всех сельчан, которых знал. Многие из них уже лежали на местном погосте. Закончив работу, старик предполагал отнести тетрадь председателю колхоза.
В другую тетрадку старик писал стихи – о жизни, о смерти, о любви.
Я ждала редакционного водителя у дороги. В одичалых садах падали яблоки. Тяжелые августовские яблоки, прогретые солнцем.
Матвей вышел меня проводить. На прощание подарил тетрадку со стихами.
Я забыла ее в поезде.
|
