СВИТОК

русскоязычной Германии

ГЛАВНАЯ

СОДЕРЖАНИЕ

Вячеслав Запольских, Россия

УЧЕНИК ШТАУФЕРА

Жила-была Прасковья Леопольдовна, одинокая старушка, дети ее, обзаведенные совсем уж русскими отчествами, рассеялись, в том числе и по землям, где лучше бы иметь немецкие генеалогии, а она тянула свой век в двух комнатках полукаменного особняка на Обвинской, близ угла с Петропавловской, бывшем владении покойного мужа Аристарха Григорьевича, железнодорожного служащего, совсем недолго уживавшегося с новой народной властью. Прасковья Леопольдовна была старушкой высокомерной и для общественности Петропавловской и Обвинской улиц совсем не полезной, даже наоборот. Пройдет мимо чужих окон, волоча за собой на веревочке понурую карликовую овцу, называемую ялтинским шпицем, а у людей хлеб плесневеет и картошка дрябнет. Мимо погреба протащится – молоко на льду киснет, за угол керосинной лавки завернет – соседские примусы начинают плеваться антантовым пламенем.

В двух своих уплотненных комнатках Прасковья Леопольдовна имела топчан для сновидений, концертный рояль для тесноты и неприятное количество книг неизвестно для чего. Она их читала иностранным языком, а шпиц при этом кашлял и блеял. Существование свое Прасковья Леопольдовна поддерживала благодаря редким визитам обладателей сапог со следами шпор и френчей с дырками от аксельбантов. Они поднимали к старушке на второй этаж увесистые саквояжи со следами ревнивых пуль довоенных дамских револьверов «бульдог», и лестница изгибалась и трепетала, как несчастная фламандская шпионка Мата Хари. Для видимости же Прасковья Леопольдовна с немецким трудолюбием перекопала во дворе свой бывший цветник под огородное хозяйство и выращивала в теплые времена года на тучных грядках высокосортную репу, которую продавала на вокзале горнозаводской линии проезжающим на север инженерам и электротехникам, а местные жители отличный овощ приобретать опасались. Говорили, что кругленькие крепенькие репки по ночам выпрыгивают из голбцев и катаются по половицам, стукаясь друг о друга, а проснувшихся хозяев кусая до боли за пальцы на ногах. У одной вегетарианки в репах сначала раздавался беспокойный стук, потом же из них вылупились черепахи, раки и кактусы. Доносить на Прасковью Леопольдовну считали безнадежным делом, поскольку председатель чрезвычайки, как известно, сам был масон и сен-жермен, любил читать международные лекции о метампсихозе и собирался организовать экспедицию на поиски Шамбалы, которую рассчитывал обнаружить в Сивинском уезде – может, потому, что никогда еще не докатывал на своем вороненом броневике до Сивинского уезда и даже не знал, где такой располагается на географической карте; в результате на рынке можно было купить картошку, птицу, масло и яйцо только сивинские, а из других уездов крестьяне на ярманки да-авно не наезжали.

Пробовали со старушкой поговорить по-хорошему, по-соседски. Выбрали представительную делегацию: инвалида империалистических штабных игр Мусина-Рюмина, меня, многогрешного, и незамужнюю комсомолку Липу. Протанцевали по шпионской лестнице. Не зная, с чего начать, Липа говорит:

– Книг у вас, вижу, много. Все стены обставлены. И в рояле. Чтением увлекаетесь или как?

При этом необдуманно одну наглядность хап и в руке покачала. Хозяйка седую бровь подняла:

– Интересуетесь?

И покатила:

– Это есть знаменитая «Fausts Höllenzwang», или магическая книга заклинаний доктора нигромантии Иоганна Фауста, завещанная им своему фамулусу Кристофу Вагнеру, именуемая также «Книга чудес, искусства и волшебства», или же «Черный ворон», она же «Тройное адское заклятие», каковая содержит неотменимые понуждения демонам приносить тебе все, что не пожелаешь, будь то золото или серебро, клады большие или малые, совзнаки или валюту, разрыв-траву, ипокрас и безоар с прочими некромантическими зельями.

От этих заклинаний у Липы прошла зубная боль, но стала мелко дрожать кожа в подглазье. В опасении возрождения суеверий делегация тут же отбыла, а во дворе члены дали друг другу подписку о неразглашении виденного и думанного. По-прежнему к Прасковье Леопольдовне ходили только колчаковцы с перекрашенными и завитыми волосами.

Как-то приехал в Пермь крупный кремлевский пропагандист, доверенное лицо Ильича, Давыдыча, Виссарионыча и Бонч-Бруевича. Звали Цуй-Маломуд, а партийный псевдоним, коим он газетные фельетоны подписывал, был у него такой: Гоппо. Ну, согнали народ в особняк купчихи Елизаветы Любимовой, ныне дворец политпросвещения. Перед митингом вышел на трибуну заведующий чрезвычайкой Коркодинов, сразу руку вздернул, чтобы народ угомонить, сказал тезис:

– Будем памятники ставить.

Народ все равно завыл, закашлял, заматерился.

– В соответствии с моментальной пропагандой. Топоры, долота свои.

(К слову сказать, планы Коркодинова были неукоснительно исполнены: по городу вскоре появились перуны Маркса, Дантона, Спартака и Ермака, где из мягкой елки, где твердоберезовые).

Далее выступил Цуй и, подскакивая на коротких ножках, чтобы видимость свою полнее показать над трибуной, доложил агитационное меню в трех пунктах.

1. Советская власть есть раскулачивание плюс электрификация всей страны.

2. Беспрекословная сдача в общественные фонды всех городских самоваров, граммофонов, швейных машинок «Зингер» и керосиновых ламп в пользу мировой революции.

3. Запись в интернациональные маршевые роты для освобождения колониальных негров тропической республики Партагос и Мармуды.

(Еще секретным нумером требовалось расстрелять или в Каме утопить две тысячи мирных обывателей, каких народ сам из себя изберет).

И покуда пункты не исполнятся, все то время Цуй пребывание в Перми иметь будет, и пропаганда не прекратится.

Сделалось в городе тихо и страшно. Кто принялся в огородах ямы копать, чтобы уйти, как чудь белоглазая, под землю. Кто поклоны клал Николе Угоднику. Иные вступали в партию. Но всяк понимал, что спасения не будет.

С таковыми новостями пришла Липа к Прасковье Леопольдовне и просила сильный наговор отыскать в черных книгах, дабы избыть из Перми Цуя и его пропаганду. Старуха тотчас к роялю, выцарапывает из струн брошюрищу.

– Вот. Имеется сочинение доминиканского аббата Иоганна Нидера «Муравейник», или «Формикариус». А говорится в ней о князе ведьм по имени Штауфер, проживавшем в Бернском округе за пятьсот лет и за триста верст до Маркса.

Стала читать по-немецки и на пролетарский сразу переводить.

– «Он публично хвалился, что на глазах своих соперников может превратиться в мышь и таким образом спрятаться от своих врагов. Говорят, что часто он именно таким способом скрывался от своих злейших врагов. Когда же Божеская справедливость решила положить конец его злодеяниям, то он был пронзен мечами и копьями и погиб презренной смертью. Один его ученик, по имени Гоппо, пережил его. У него был и другой ученик, по имени Сталин. Они часто вызывали градобитие и бури. Они могли также причинять людям и скоту бесплодие и поражать их молниями».

У Липы открылись глаза. Несомненно, Цуй-Маломуд и был тем учеником князя ведьм Штауфера, который свое буржуазное прошлое скрывал, намекая на средневековое происхождение одним только газетным псевдонимом «Гоппо». Сталин же, однокашника по черной магии в Пермь подославший, и вовсе в Моссовет за переменой фамилии не обращался, ибо уже состоял в высших большевицких чинах и не боялся ни анафемы, ни рабкрина.

Решили Цуя окропить святой водой и ошеломить молитвою. Старуха два раза предпринимала попытки проникнуть на лекции. Но не пускал ее в политпросвещение стоявший у дверей матрос с гранатой. Что делать? Прасковья Леопольдовна даже кошку вываривала черную, чтоб волшебную косточку в рот взять и сделаться невидимой. Сидит кошка у забора:

– Иди, кыса. Ком, ком, шпацирен.

– Уям-м!..

Прасковья Леопольдовны пантерой прыгала на муську, ловко захватывая в персть загривочную складчатость:

–Брить тебя теперь или с шерстью варить?

Но невидимости не обретала, видать, не целокупно черные муськи попадались, где-то пряталось белое пятно. Так бы и питаться старорежимнице кошачьими пайками, если б не догадливая Липа.

– Надо документы фальшивые справить!

С фальшивкой помогли недобитые каппелевцы. Положили поддельный документ в ладанку и на шею повесили. Сделалась Прасковья Леопольдовна невидима для советской власти и всех ее учреждений. Пустил ее матрос с гранатой в политпросвещение. Вместе с ягнячьим шпицем.

Стоял под трибуной Коркодинов с двумя маузерами, а на трибуне Цуй с прямым проводом «Пермь – Кремль». Того гляди, Тухачевского с артиллерией вызовет. Докладывал про заготовку мякины и освещал положение на фронтах борьбы с вшивостью. А как первый час пропаганды истек, вытащила Прасковья Леопольдовна из кацавейки грозную черную брошюру, пыль домарксистских столетий стряхнула и возгласила готическим шрифтом:

– Именем твоим призываю тебя: Гоппо!

И принялась сыпать по-сирийски:

– Zemarnlekhonwelaraqqedhton

we ۥlajnlekhonwela ۥarqedhton,

позже наречием, что в Северном Индостане во времена Будды Гаутамы в ходу был:

– Appamado amatapadam, pamado maccuno padam,

appamatta na miyantti, ye pamatta yatha mata,

и припечатала слогом Аристотеля и Романа Сладкопевца:

– Μυστήριο ξενον ὁρῶ καὶ παράδοξον,

Παράγει τὸ σχῆμα τοῦ κόσμου τούτου.

А понурый шпиц будто бы добавил человеческим языком: натюрлих!

Цуй-Гоппо поперхнулся коминтерновской элоквенцией, побагровел и, на Прасковью Леопольдовну стеклом пенсне сверкнув, прохрипел малосильно:

– Уберите!.. Ых!.. ых...

А большего выговорить не сумел, лишь дышал натужно. Однако белогвардейская старуха, не унимаясь, твердила свои заклятья, и под конец, уставя на Цуя костлявый перст, гаркнула, как из нагана:

– Visirliche Teufel!

От такого крепкого экзорцизма Цуй лихорадочно затрясся, весь окутался дымным облаком, а егда серный смрад рассеялся, на краснокумачовом помосте явился гиганский козел с крылами, как у летучей мыши, и с зазубренным хвостом навроде ящеричного, а образованные на рабфаке люди говорили, что похоже было на допотопного динозавра. Кроваво-огненным зраком оглядел демон митингующую толпу, выдохнул из ноздри фиолетовую молнию, хлопнулся о деревянный трибунный пол и пропал, только шум невидимых крыл еще некоторое время слышался, удаляясь в сторону революционной Мотовилихи.

С тех пор подпольные деникинцы свою старуху стали уважительно звать «Hexenkommissäre». А Сталин-то ни разу в Пермь не заехал, все мимо, как бы недосуг да не по дороге. Па-анятно, почему.