| Nr.2 | СВИТОК |
русскоязычной Германии |
|---|
|
|
|---|
Блехман Михаил Родился в 1951 г. в Харькове. Лингвист, переводчик. Закончил Харьковский государственный университет по специальности "Компьютерная лингвистика". Защитил кандидатскую диссертацию в Ленинградском государственном университете. Литературой занимается с 15 лет: начал, как все, со стихов о неразделённой любви, а также - наверно, не как все - с критических статей и пародий на Пушкина и Маяковского. С тех пор постоянно пишет: рассказы, пьесы, эссе. Пересмешки
Пересмешками, или, иначе говоря, пародиями я начал заниматься в совершенно нежном возрасте – когда мне было 15 лет. Не делать этого я не мог, потому что отовсюду с немыслимой мощью неслись потоки общественного мнения, в соответствии с которыми полагалось принимать величие некоторых литературных фигур как абсолютно и безысходно должное. Особенно доставалось от высокопоставленных почитателей Пушкина и Маяковского, каковых я обязан был числить занесёнными на Скрижали, а потому непоколебимыми и бронзово-чугунными. Не исключено, что я и сам бы их занёс туда же, но согласиться с тем, что мне навязывали, было и остаётся выше моих сил, поэтому я оказался вынужденным не только не воспринять обоих навязываемых, но и публично выразить своё их неприятие. Следующее четверостишие выразило это моё чувство в концентрированном виде: Трескучий мраз меня объемлет, Думаю, навязывали и продолжают навязывать закрытый список гениев-классиков те, кто этих гениев не только не читал, но и не очень понимает, что это за занятие такое – чтение. Однако несогласных карают сурово – как минимум, коллективным презрением. «Как, вы не знаете, что значит для нас Пушкин?!» - звучит надрыв a la жестокий романс. – «Впрочем, где же вам. Пушкин – поэт народный, а вы принадлежите к нашему народу всего лишь по недоразумению. Да и принадлежите ли? Да и к народу ли?» Это – главный аргумент, после которого апелляции к конкретным стихам и конкретной же прозе с последующими попытками анализа и делания, Боже упаси, собственных выводов, становятся не только невозможными, но и опасными. «Может, вы, уважаемый, и коллектив не уважаете?» - риторически поворачиваются они ко мне профилем и строго смотрят туда, где мне только и место. «Да!! – обрадовавшись тому, что был правильно понят, мысленно кричу я в ответ. – Конечно, конечно, конечно! Именно не уважаю! И именно – коллектив! А вы что же думаете – Пушкин уважал?» Но не смею произнести, чтобы не обидеть неприемлемым ответом. Вот что на эту тему я сочинил чуть позже: Давным-давно, точней - во время оно, Так что остаётся одно – сочинять пересмешки. Я это и делал, а сейчас, вспоминая и перечитывая то, что сохранилось, прихожу к выводу, что пересмеиваемые остались бы довольны, а от некоторых строк, даже, надеюсь, захотели бы выпить со мной по кружке пива. Они же, в отличие от суровых защитников, были талантливыми людьми, им ли не посмеяться над собственной бронзовостью и очугунелостью? Он подошёл, угрюмый, хладный, Друзья Онегина и Тани, Узнал об этом я от няни, В том же незабываемом 8-м классе моя учительница русского языка и литературы, мой чудесный Учитель, Зоя Павловна Коновалова, дала мне почитать совершенно по сути крамольную - крамольнее любой диссидентской, хотя почему-то не запрещённую, – книгу - сборник статей Дмитрия Ивановича Писарева. «Пушкин и Белинский» - его статья стала на долгие-предолгие годы моей литературной Библией. Я понял, что критика – это такая же литература, как и все остальные – проза, поэзия, драматургия: Писарева хотелось читать залпом, от удовольствия хохоча и стоня одновременно. Он научил меня потешаться над занесёнными в списки гениев, и отказать себе в этом наслаждении я не мог и не хотел. Целует бешено Петух И вот ещё – автор обращается к коровам: О, кто бы мог из вас посметь Зато – к счастью потомков – сохранилась поэма «Серость», которую приведу в отдельной публикации. Мы с Пушкиным на славу в ней постарались, вам должно быть весело. Вы из тех, кто вышел В пересказе «Алисы» я, благодаря Маяковскому, смог передать на русском языке суть целых двух кэрролловских стихотворений, перевести которые означало бы лишить детей, читающих по-русски, того удовольствия, которое испытывают те дети, что читают «Алису» в оригинале. Первое из них Алиска декламирует, когда, как вы помните, то уменьшается в размерах, то увеличивается. Вот что бедная девочка говорит обо всём этом - по-русски: У меня растут года, Я до неба доросла, До чего же я мала! А второе стихотворение – это нравоучительная история, которую некий отец Вильям (ох уж эти Вильямы, сплошные классики) назидает своему непутёвому сыну. Льюис Кэрролл был известный пересмешник и, ясное дело, написал в тон благочестивому отцу Вильяму такую потешную вещицу, что, уверен, все викторианские девчонки вместе с викторианскими мальчишками покатывались от хохота и, как результат, падали в Кроличью норку. Но скажите на милость: зачем её, эту вещицу, переводить, когда уже и без того есть замечательный материал, просто-таки умоляющий о воплощении? Крошка сын к отцу пришёл, - Если мальчик стёкла бьёт - Если в лужу он полез, - Если маме нагрубил, - Если ж учится на «пять», Если он цветы полил Мудрый папа спать пошёл, Пусть и наши невикторианские дети покатываются: и мне, и им будет приятно! И пусть читают Маяковского – он более чем заслуживает этого. Наша Дама громко плачет: А в университете, мы с моим лучшим другом, Серёгой Ниренбургом, играли в рифмы – на рифмы нужно было придумать стихи, и однажды мне достались такие: кровь - любовь И вот что получилось, теперь уже, кажется, благодаря Андрею Вознесенскому: Я пью, всё мне мало, Натянуты жилы. Продай индульгенцию, Как оказалось, пересмешки, стали одним из моих любимых литературных занятий. Да и, говоря по правде, не только литературных. Уже живя в Монреале, я сочинил рассказ «Сценарий», который сам по себе – сплошная пересмешка – разве что в прозе. Ну, вот в общих чертах и всё. Приглашаю вас, дорогие читатели, насладиться (надеюсь, что насладитесь!) моими «Свиньями и страстями» и «Серостью». Ну, и «Сценарием» в придачу. Приятного наслаждения! Харьков – 1967 – Монреаль 2006 гг.
|
|---|